Во втором акте сама встреча.  

Во втором акте сама встреча.

Транжирин (дворне). Раздайтесь!.. Ну, все ли у нас готово?

Чупкевич. Я сейчас кончил репетицию... Лишь только жених подъедет, едва пойдет в ворота, то правый и левый хор возгласят ему поздравлении, танцующие шарк в бок, скок вперед, и тем изъявят ему поздравление из цветов соплетенное.

Транжирин. Очень хорошо.

Чупкевич. По окончании балетных фигур, я пойду к нему с должным восторгом произнесу речь, сочиненную анапестическими стихами...

Транжирин. А вы, актеры, артисты, музыканты, музыканши, танцоры, танцовщицы, официанты, лакеи мои, – всем вам стоять прямо и чинно, при удобных случаях кланяться, голов не вешать, не дремать, не зевать, орехи не грызть и не кашлять!.. Мусье балетмейстер не выдай! Все ли у нас готово. Вы, ливрейные, за ворота!

Между действием 2-м и 3-м Чупкевич выводит маршем музыкантов и девушек в венках и цветах с роговой музыкой, которая играет. Антракт на театре. Я позволю себе сделать еще одну выписку из 4-го акта той же комедии. Эта выписка дает полную картину рядового обычного усадебного театра во всех его превратностях:

ЯВЛЕНИЕ 7.

Транжирин и Решим, потом Чупкевич и наконец Авдул

Решим. Авдей Кононович!

Транжирин. Что такое?

Решим. Актера два, три с людьми Любима Силыча на радости хлебнули лишнюю рюмку, так у них язык не ворочается, а надо играть.

Транжирин. Ах, они окаянные! Поди, побеги, вели больше их водой поить.

Решим. Я и так велел их отливать, авось либо очнутся.

Транжирин. Беги-ка, Решимушка, помоги как-нибудь горю.

Решим. Постараюсь, сударь! (Уходит).

Транжирин. Ах, пьяницы, ах, злодеи! Нельзя не наклюкаться. Заводи театр с этакими губителями!

Чупкевич (вбегая). Авдей Кононович!

Транжирин. Ну, что такое сделалось, говори!

Чупкевич. Аммос, ваш стремянной не может танцовать в балете.

Транжирин. А что?

Чупкевич. Собака, что вам продал господин Кутерьмин, его укусила.

Транжирин. Вот те на, да как же быть! А нельзя ли без него?

Чупкевич. Невозможно!

Транжирин. Так возьми Аполошку буфетчика и поставь вместо Аммоса, они с ним лицо в лицо.

Чупкевич. Да он не умеет.

Транжирин. Все равно, беги поскорее! Эх пан Чупкевич, не осрами. (Чупкевич уходит)... Черт возьми эту псовую охоту! Всех перекусают, перегрызут! (Увидя Решима). Что, сделал ли? уладил ли?

Решим (вбегая). Одно уладил, так другая беда!

Транжирин. Сердце замирает! Ну что?

Решим. Юнонина епанча, Минервины латы, Венерин пояс, Апполоново вызолоченное солнце и Меркуриева шапка пропали с гардероба, и все думают на проезжих жениховых слуг... не в чем танцовать балета.

Транжирин. Вот еще беда! Пошли поскорее на село в кабак, не заложили ли их там воры.

Решим. Я уж послал.

Транжирин. Злодеи, безбожники, беззаконники! Да в какой час, в какую минуту черт их угораздил! Вот те и балет! Слава богу, хоть с музыкою нечему сделаться.

Чупкевич (вбегал) Беда! сущая погибель! Нет роговой музыки и балет без нее стал в пень.

Транжирин. Как музыки! Что такое! Говори, убивай одним разом.

Чупкевич. В девичьей избе так начадили, пекши блины для жениховых слуг, что Добро, Глаголь и Веди от жару стать не могут.



Транжирин. Какие Добро, Глаголь и Веди? Это не люди, али черти.

Чупкевич. В роговой музыке; что нота, то рожок, что рожок, то музыкант, и потому тот Лушка Д, Матрешка Г и Стешка В, играть не могут.

Транжирин. Какой нелегкий выдумал печь блины в тот день, как балет дают. Эй, брат, послушай-ка! Ведь я приметил, что они не все вдруг играют, иные только под конец раза два дунут; так вели-ка за угорелых-то кому-нибудь проиграть: стоят же руки сложа.

Чупкевич. Нет возможности.

Транжирин. А есть возможность не дать графу балет? Головы что ли ты моей ищешь, злодей! Решим, вступись хоть ты в мое горе...

Авдул (вбегая). Ахти, мои батюшки! Беда неминуемая!

Транжирин. Ну что еще? Дорезывай меня, скорей, скорей!

Авдул. С духом не могу собраться! Ну уж притча.

Транжирин. Да скажешь ли ты, злодей! Мучитель! Душу истомил... Ну, ну, ну.

Авдул. Барин сударь, театр вашей милости поклонился.

Транжирин. Как, что, почему... задыхаюсь...

Авдул. Не знаю почему, только он свалился.

Транжирин. Мой театр свалился! Умираю... (Решиму) спроси ты у него.

Решим. Как это сделалось, скажи?

Авдул. Крышка бух вниз, а столбы чебурах в сторону.

Чупкевич. Это только случается от землетрясения, но его кажется не слышно было. (Транжирин делает знак, чтобы Авдул заговорил).

Авдул. Семка плотник говорит, что этому иначе и быть нельзя. Театр сделан без фундаменту, по плану, который дал Любим Силыч, а крышка покрыта дерном, так крышка то и задавила театр; слава богу, что никого не убило!

Допуская некоторый шарж в комедии Шаховского, должно, однако, отметить, что она верная картина обычного театра в господской усадьбе.

Итак, усадебный театр «российского благородного дворянства» со всеми его комическими и трагическими сторонами, был одной из пленительнейших страниц скорбной книги о русской культуре и искусстве, был незримым, а порой и вещественным вдохновителем великих мастеров слова и мысли, раскрывших к своих писаниях содержание той самой русской жизни, частью которой был этот театр, рассказавших о трудных путях, которыми шли они, чтобы увидеть, понять и узнать эту самую жизнь.


8765217495120700.html
8765242685870938.html

8765217495120700.html
8765242685870938.html
    PR.RU™